Окончание перевода 7й главы книги Хедрика Сита "Русские".

[3apa3a]

 

Политический конформизм советской молодёжи совершенно не удивляет, если принять во внимание окружение, в котором они живут, потому что иначе они рисковали бы очень многим. В советских ВУЗах только незначительному меньшинству удаётся строить карьеру и система совершенно не приемлет того вольнодумства, которое в западных кампусах является вещью само собой разумеющейся. Однажды я спросил британского студента по обмену, какую доминирующую характеристику он мог бы дать студентам Московского государственного университета (МГУ) и он без колебаний сказал: «Самоуспокоенность!»

«Что ты имеешь в виду?»

«У них не хватает радости жизни и спонтанности. Не только в политике. В МГУ намного меньше простого дурачества, которого в избытке в любом западном университете.» 

Основной причиной такого положения, совершенно очевидно, является политический климат всеобщего контроля в стране, сложившийся в последние годы. Рычаги этого контроля настолько разнообразны, сложны и эффективны, чем это представляют большинство людей на Западе, что институциональная среда, в которой советская молодёжь живёт и взрослеет, заслуживает описания. Это не есть контроль КГБ над диссидентами, который затрагивает бесконечно малую часть молодёжи. Куда более простая и внешне невинная, но вместе с тем куда более мощная паутина сдержек и противовесов встроена в саму советскую систему высшего образования и карьерных устремлений.

Система даёт молодёжи не только бесплатное образование и скромную стипендию, но и структурируют всю её жизнь. Грубо говор молодые люди поступают в институт, где готовят инженеров, в сельхозакадемию, в художественную школу, в институт, где готовят филологов и оттуда выходят дипломированные специалисты. Планировщики экономики устанавливают квоту для каждой категории и, по выпуску из ВУЗа работа этим молодым специалистам не только гарантирована – они на неё распределяются.

«Мы производим инженеров и агрономов точно так же, как выращиваем хлопок.» - говорил Гулан Алиев, седовласый ректор Таджикского сельскохозяйственного института группе американских корреспондентов, посетивших это учебное заведение  в мае 1974 года. «У нас есть план по выпуску определённого числа нужных специалистов, и мы распределяем их согласно «заказам», которые получаем». Другими словами, пояснил он, совхозы и колхозы республики дают заявку на нужных им специалистов. Эти заявки поступают в плановые комитеты правительства каждой республики, вероятно общие сведения идут и в Москву, и возвращаются оттуда в виде квот на агрономов или инженеров – специалистов по орошению, которые и заполняются свежеподготовленными выпускниками. Точно такая же система и в других отраслях. Когда я был в Иркутске, ректор университета рассказал мне, что самым быстрорастущим факультетом является юридический, потому что многие сибирские города нуждаются в юристах. Одной из причин этому является необходимость в специально подготовленных специалистах, которые помогали бы милиции справиться с правонарушениями несовершеннолетних.

Система выглядит более бесчеловечной, чем она является на самом деле. Индивидуум наделяется некоторой гибкостью в выборе сферы приложения своих сил. В отличие от американской системы образования, позволяющей записаться в несколько учебных заведений одновременно, советская система требует выбрать один VUZ (высшее учебное заведение) и один факультет, на который сдаётся вступительный экзамен. То есть студент кладёт все яйца в одну корзину.  

Успех на вступительных экзаменах означает практически полную гарантию попадания на рынок труда, потому что из ВУЗов практически не отчисляют после поступления. Но, как мне сказал ректор одного грузинского университета, практически невозможно изменить поле деятельности по поступлении на определённый факультет. Ты прямо идёшь в профессию, которую выбрал до зачисления. Набор дисциплин стандартный, практически всегда утверждается в Москве. Факультативных предметов немного. Система направлена на привитие технических навыков и не принимает во внимание такие либеральные ценности как умение мыслить самостоятельно или заботу о развитии личности и самовыражении. Трудно представит себе больший контраст между вседозволенностью, экспериментаторством, индивидуальной ориентации американской системы образования и однообразной, строгой, консервативной советской системой, направленной на усвоение утверждённого объёма материала. 

Провал на вступительном экзамене является очень серьёзным личным событием. Обычно это значит, что нужно ждать следующего года и пробовать поступить снова. Примерно семь миллионов человек заканчивают ежегодно среднюю школу и только один миллион поступает в высшие учебные заведения, причём половина из поступивших учится заочно или вечерами. Перевестись на очное обучение чрезвычайно трудно. Многие молодые люди, завалившие вступительный экзамен, призываются на армейскую службу вместо получения офицерского звания по окончании учёбы в тех ВУЗах, где есть военная кафедра. Многие начинают заниматься неквалифицированным ручным трудом, но некоторые и идут в техникум или университет уже после армии. Тем не менее, завал вступительных экзаменов наносит существенный удар молодому человеку, так как несмотря на всю пропаганду о «государстве рабочих» все социологические опросы молодёжи выявляют явное её предпочтения в пользу «интеллектуальной карьеры» и показывают насколько малопрестижным является низкоквалифицированный труд.

Во всех семьях, которых мы знали лично, мы видели проявления глубокого разочарования от неуспеха детей на вступительных экзаменах, подобного тому, которое могли ощущать родственники приговорённых к отрубанию головы гильотиной.

В результате создаётся жесточайшая конкуренция, зубрёжка и наем репетиторов перед вступительными экзаменами, возникает огромное напряжение для самих выпускников школы и для их семей. Начинается поиск возможностей влияния на экзаменационную комиссию и преподавателей ВУЗов и то и дело вспыхивают скандалы, связанные со взятками и подношениями профессорам, как правило, в периферийных ВУЗах, чтобы не затрагивать высокопоставленных москвичей.

Теоретически никто не должен быть допущен к телам ректора МГУ, министра образования СССР и других высокопоставленных чиновников с целью влияния на процесс зачисления.

«Но, - сказала одна очень преуспевшая и энергичная дамочка, с успехом прошедшая сложный, но увенчавшийся успехом процесс устройства своего сыночка в ВУЗ, - вы не поверите, кого можно увидеть в приёмной министра высшего образования в это время: космонавтов, актёров, журналистов, официальных лиц. Все хотят оспорить результаты экзаменов. Если захотите попасть в кабинет министра, то секретарши, ну, эти дамы, что сидят у его двери и говорят «нет» всем без разбора, даже не спрашивая по какому вопросу, вам ответят: «бесполезно, у него там уже толпа.»

Один водитель такси жаловался на то, что считал несправедливостью системы. «Мой сын не может поступить, а дети генерала – запросто», - ворчал он. «Сын генерала получает пятёрку («А» - по американской системе), а сын рабочего – тройку (С)».      

Предположение о том, что оценками манипулируют, может быть неверным, потому что правительство предпринимает постоянные усилия к тому, чтобы создать детям рабочих и крестьян лучшие условия для зачисления в ВУЗы. В 1973 году филологический факультет МГУ получил разнарядку на набор 70% студентов из школ рабочей молодёжи, как сказал мне один из преподавателей. Но, по его словам, удалось наскрести только 40% подходящих кандидатов. Но успеваемость этих новичков в течение года была настолько слабой, что в 1974 году они просто не обращали внимания на социальное происхождение абитуриентов и смотрели только на оценки. А рабочий контингент отсеялся.

Советские социологические исследования 1960х показывают, что у детей интеллигенции шансы поступить в институт или университет в два-восемь раз выше, чем у детей «рабочих и крестьян». В престижных ВУЗах этот разрыв ещё больше. Гарвардский социолог Ричард Добсон рассказывал мне, что читал неопубликованную советскую диссертацию, в которой говорилось о том, что тенденция к увеличению поступления в МГУ детей интеллигенции увеличивается. В 1960е году, как было показано в диссертации, 70% студентов поступало из семей, где родители имели высшее образование, тогда как в 1970е процент вырос до 80.  Более того, студенты, поступающие с завода или  колхоза-совхоза, часто идут со стипендией от этих производств и выбирают технические специальности тех ВУЗов, которые находятся под контролем промышленных министерств и, после выпуска идут работать не те же заводы и в те же колхозы-совхозы.

Этот момент распределения на работу после выпуска, известный под именем napravleniye является ещё одним из критических пунктов в жизни советской молодёжи. В этот момент успеваемость, политическая благонадёжность и семейные связи, всё вступает на сцену, потому что большинство молодых людей хочет остаться в большом городе, где жизнь интереснее, чем быть посланной в провинцию. Первоначальное обязательное распределение может составлять два или три года, в теории это делается для того, чтобы вернуть государству деньги за образование, но инерции очень сильна и множество людей, с которыми я встретился на Севере, в Сибири и в других отдалённых областях страны, говорили, что первоначально они приехали по направлению, но потом решили остаться. Оказавшись в провинции, они поняли, что обратно в город вернуться очень трудно. Этот процесс, так же как процесс зачисления, принимает во внимание безупречную политическую подоплёку в той же степени, как и академическую успеваемость.

Всё время обучения советским студентам даётся обязательное политическое образование. Все пять лет изучаются история КПСС, диалектический и исторический материализм, стадии капитализма и социализма и основы научного коммунизма. В частном порядке студенты ненавидят эти курсы и отпускают циничные шутки по их поводу. Но политическая атмосфера делает практическое отлынивание от участия в политической жизни, не говоря о протесте, совершенно немыслимым практически для всех. Я помню, как один высокий сухощавый и довольно тихий студент-подросток в роговых очках, выходец из видной диссидентской семьи, описывал университетское собрание, на котором он присутствовал. Военрук зачитал перед собравшимися решение о принятии «социалистических обязательств», якобы являющихся добровольными. После того, как военрук закончил чтение, молодой человек поднял руку и возразил, что в конце стояло «принято единогласно», но ведь невозможно сказать, что обязательства будут приняты единогласно до того, как за них проголосуют, потому что они даже не обсуждались. Наступила тишина. Все другие студенты ошарашено смотрели на него. Военрук – офицер набросился на него:

«Как ты можешь такое говорить?» - строго спросил он. «Ты комсомолец?»

«Нет, ответил тот парень. «Я не состою в комсомоле.»

«Значит ты – троцкист!» - отрезал военрук.

После чего обязательства были единогласно приняты.

«Студенты наших университетов не являются ни радикалами ни прогрессистами – они относятся к молчаливому большинству.» - заметила одна мать семейства средних лет. «Им надо быть лояльными и послушными, иначе их не будет в таких ВУЗах как МГУ. Существует очень много способов давления на студентов – стипедиии, общежития и, самое важное, их статус студента. Если подумать, что лишь меньшинство молодых людей поступает в университеты, а ещё меньшее количество идёт в действительно хорошие среди них, то поймешь, что таким положением нужно дорожить. Это значит заботиться о карьере. Если тебя отчислят из одного ВУЗа, в другой ты не попадёшь. Поэтому студенты крепко держатся за свои места. Не обязательно из денежных соображений, но из интереса к своей сфере деятельности. Если кто-то любит биологию или физику, или историю, то он не станет рисковать быть отчисленным из университета по любой причине, потому что это означает загубить жизнь. Ничего удивительного нет в том, что наши студенты – конформисты.»

Ещё одно очень существенное отличие от западных студентов, которое имеет тенденцию держать советскую молодеешь в ортодоксальном русле, состоит  в том, что молодые люди сильно зависят от родителей и у них сильно развито чувство принадлежности к семье. До поступления на учёбу, во время учёбы и часто долгое время после окончания учебного заведения многим приходится жить вместе с родителями из-за нехватки жилья. Некоторых это раздражает, некоторые считают такое положение нормальным. Но все понимают, что они не в силах ничего сделать. Жена одного высокопоставленного мидовского чиновника, которой довелось поездить по свету, вспоминала, как однажды сказала своему сыну студенту точно то же, что родители говорят в таких ситуациях на Западе: «Настало время найти работу, начать зарабатывать и стать независимым от нас».

Парень ответил спокойным тоном: «Хорошо, мама, найди мне квартиру и я начну.»

«Конечно, квартиру найти нелегко – продолжила она, - поэтому он так и живёт с нами в трёхкомнатной. Он ходит в университет и мало бывает дома. Два месяца он не учился и куда-то пропал. Я не знаю, где он был. Потом вернулся на учёбу и, конечно, продолжает жить с нами.»

Жизнь дома имеет решающее значение. Она может создавать трения, потому что молодёжи трудно рассчитывать на уединение (Х.Смит употребляет слово privacy, эквивалента которому в русском нет). Но в то же время она позволяет дольше поддерживать семейные связи. Это означает, что  родители остаются вовлечёнными в жизнь молодых людей в такой степени, которую американская молодёжь наверняка нашла бы чрезмерной и угрожающей своей независимости. Один студент химического факультета рассказал мне, что он не видит ничего предосудительного в том, что получив стипендию он платит с неё комсомольские взносы, а всё остальное отдаёт родителям в семейный бюджет вместо того, чтобы оставить себе наличных денег. Другие студенты, живущие в кампусе, говорили, что их стипендии в 40 рублей недостаточно для того, чтобы заплатить за проживание и питание, не говоря уже о каких-то личных расходах, которые, по мнению детей из обеспеченных семей должны составлять примерно 120-150 рублей в месяц (в провинции, вероятно, значительно меньше). Во всём остальном они зависят от родителей. Ещё одно звено в связи со старшим поколением.

Кроме того, имеются существенные культурные различия, если сравнить с Западом. Американский культ молодёжи не имеет аналогов здесь и власть родителей остаётся относительно сильной. Советские студенты не отвергают  своих родителей в той степени, в какой это делают студенты в Америке. Многие молодые люди находятся под влиянием родителей, советуются с ними по поводу учёбы, поездок, работы, женитьбы и некоторые из них полетят домой на день рождения родителей и праздник куда более охотно, чем их сверстники с Запада. Важность семейных связей, особенно в семьях обеспеченных, также усиливает власть старших, особенно в вопросах карьеры молодых людей, которые так часто выбирают стезю, по которой шли их родители.

И при всём при этом, нынешнее поколение молодых людей больше отрезано от своего прошлого, чем любое другое в истории Советского Союза. Для западных людей, особенно для американцев, прошедших через моральные страдания по поводу гражданских прав и свобод, войны во Вьетнаме и Уотергейтского скандала, трудно представить и оценить, что значит вырасти в условиях исторически глухонемого окружения. Поскольку величайший моральный вопрос советской истории – сталинизм, был убран со сцены вместе со всеми его внешними проявлениями, то молодёжь семидесятых растёт с сильно искажённой исторической памятью о том времени. Партийные старцы решили, что сталинские репрессии есть закрытая книга, похороненная партией и не подлежащая эксгумации.

Частным порядком, в семьях, этот вопрос, конечно, обсуждается и порой поколения расходятся в своих взглядах намного сильнее, чем я мог ожидать. Я помню, как один высокий молодой человек, ярый фанатик рока, пошёл на невероятный риск для того, чтобы прошмыгнуть однажды вечером в американское посольство мимо вооружённого советского милиционера для того, чтобы посмотреть фильм о знаменитом концерте Джорджа Харрисона в помощь Бангладеш и ему это удалось. Он спорил со своим отцом, коммунистом, о Сталине. Как и во множестве других кухонных споров, разговор касался то одного, то другого, но в какой-то момет стал весьма ожесточённым. Сын выступал в защиту жесткой сталинской коллективизации и жестокости, с которой проводилась индустриализация страны в 1930е годы, к глубокому сожалению отца, придерживавшегося более либеральных взглядов, может быть именно потому, что отец был старше и рос ближе к тем ужасным событиям, зная о них не только понаслышке. Это была удивительная смена позиций, которые принимают, в обычном понимании людей с Запада, представители старшего и младшего поколений в обсуждении роли Сталина.

«Я считаю, что в то время стране Сталин был нужен» – объявил молодой человек, комсомолец.     

«Что? – с вызовом возразил отец. Ценой 20 миллионов жизней?»

Сын несколько смешался, но держался за свой основной аргумент.

«Конечно, репрессии были чрезмерными, что печально. Но ведь Сталину нужно были применить силу, чтобы собрать страну воедино и удержать её. В то время это было необходимо.»

Этот случай – не единственный. Евгений Евтушенко, поэт среднего возраста, рассказал случай, как  однажды ему пришлось описывать размер сталинских репрессий после того, как в Сибири, на посиделках вокруг костра, кто-то из молодых людей наивно предложил выпить за Сталина, очевидно, практически ничего не зная о чистках. Один высокопоставленный советский дипломат частным образом поделился со своим старым другом, американским журналистом своим удивлением по поводу того, что его сын подросток имел положительное мнение о Сталине и он пытался его переубедить. Примечательным было то, что сын почти всю жизнь прожил в Америке и был увлечён просмотром американского ТВ, поп-культурой и вообще проникнут здешними развлечениями.  

Другие молодые люди откровенно обеспокоены тем, как мало они знают о советской истории, о творческих и интеллектуальных течениях 1920х годов и о сталинских репрессиях. Один парень яростно протестовал в споре с отцом девушки-сокурсницы, с которой дружил, говоря ему:

«Мы не знаем нашего собственного прошлого, нашей политической истории, нашей литературной истории. У нас был 20й съезд партии (на котором Хрущёв тайно разоблачил Сталина в 1956 году), но документов мы не видели и мы не можем составить своего мнения о прошлом».

Некоторые молодые люди, вроде того, упомянутого Евтушенко, что предлагал тост у костра в Сибири, даже не имеют представления о степени своего невежества по отношению к прошлому, будучи отрезаны советскими цензорами от этой части истории страны, не вписывающейся в современную партийную линию. Я знал одного непочтительного молодого человека, который имел на стене квартиры старый плакат, изображающий Брежнева и премьер-министра Китая Джоу Энь Лая, поднимающих одновременно руки в знак солидарности. Он сказал, что его друзья были настолько темны в историческом плане, что многие из них отказывались верить в подлинность плаката и утверждали, что это фотомонтаж.

Люди с Запада часто забывают, что находясь вдалеке от места исторических событий Советского Союза, они знают о них больше, чем сами молодые русские. Для меня одним из ярчайших примеров этому было услышать о случае, происшедшим со знаменитым сатириком Аркадием Райкиным. Однажды зимой его положили в больницу с инфарктом и, по рассказам друга семьи, его 18-летний внук пришёл в больницу навестить отца. И вдруг Райкин привстал на больничной койке и уставился взглядом в ближайшего сталинского сподвижника и бывшего министра иностранных дел СССР Вячеслава Молотова, который проходил мимо палаты. 

«Вот он!» громко прошептал Райкин своему внуку.

«Кто?» спросил парень, не узнав личность, изгнанную из советской прессы в течение всей жизни этого молодого человека.

«Молотов», - промычал Райкин.

«А кто такой этот Молотов?» спросил в недоумении внук.

Такая историческая глухота сделала из настоящего поколения людей, которые не имеют в качестве примеров для подражания ни злодеев, ни героев, за исключением, возможно, западных рок-звёзд. Как он выразился: «Это поколение евнухов, не утруждающее себя вопросами моральных суждений и этических выборов.

Именно в этом отличие поколения конца 1960х и начала 1970х от всех других советских поколений. Период революции и гражданской войны наложил на людей отличительное клеймо. Поколение, воевавшее в гражданской войне в Испании, которому сейчас за 60, испытывало антифашистские чувства и прошло через страх сталинских репрессий, из чего вышло либо с ментальностью, выкованной Сталиным, либо с явно выраженным чувством предубеждения против него. Поколение Второй мировой войны, которому сейчас за 50, опять же явно ощущало водораздел антифашизма и национал-патриотизма. Поколение хрущёвской оттепели, представители которого разменяли пятый десяток, сейчас молчит и не имеет идеологических ориентиров, но частным образом готово выносить суждения против как Сталина, так и Хрущёва. Чувства брежневского поколения понять трудно, потому что у них в представлениях смешиваются как атмосфера разрядки и подавление пражской весны.   

«Наша молодёжь отстранена – заметил один партийный журналист, имеющий двоих взрослых детей. – Они сами хотят обдумывать свои проблемы, не советуясь с нами. По сравнению с нами они – интроверты. Мы же были экстравертами. Мы начали в Испанскую гражданскую, потом победили в войне с Гитлером. Мы знали, на чьей мы стороне. Это же поколение действует так, словно идеология совсем не важна. Большинство из них думает, что идеология их не касается. Потрясений они никаких не познали. Вовлечённости у них нет ни во что. Ответственности тоже.