![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
3apa3aНачало
http://montrealex.livejournal.com/1149160.html
Продолжение
http://montrealex.livejournal.com/1149572.html
http://montrealex.livejournal.com/1154377.html
http://montrealex.livejournal.com/1157065.html
http://montrealex.livejournal.com/1159343.html
http://montrealex.livejournal.com/1165617.html
Некоторые родители чувствуют, что материалистический эгоизм молодого поколения ведёт к всё более усиливающемуся политическому безразличию. «Я школу бросил после девятого класса – пошёл в армию», вспоминает один чиновник из министерства внешней торговли, коммунист, часто ездящий на Запад и имеющий двух сыновей-студентов. Оба они учатся в престижном институте международных отношений. «Я уже был большой и сильный в свои годы. Знаете, такой парень, который считает себя уже мужчиной. Мать была против того, чтобы я в армию шёл. Но отец был военным и единственное, чего я хотел – это пойти драться с немцами. Сыновья меня не понимают. Когда по телевизору показывают фильмы про войну, мы с женой любим их смотреть. Мы вспоминаем пережитое. А мальцам это неинтересно. Они говорят: «Опять эти бомбёжки и стрелялки. Зачем вы это смотрите?» А мне интересно. А им бы только куда потанцевать пойти. Единственное, что у них в голове – это современная поп-музыка. Я её не выношу. Они всех звёзд знают. Не только Битлз. Это – то ничего ещё, я имею в виду этих, новомодных. Встретили однажды англичанина, стали сыпать вопросами про звёзд, о которых тот и не слышал. А они были разочарованы, что тот не смог ответить. Похоже они без ума от всего этого. Не понимаю их.»
Не только отдельные родители, но и партийные идеологи беспокоятся по поводу идеологических рецидивов среди молодёжи, то, что газета «Правда» зовёт «паразитизмом», «националистическими тенденциями», «недостатоком внимания к атеистическому воспитанию молодежи» или просто «безразличием к политическим проблемам». Одним из признаков неуверенности властей предержащих является педалирование в прессе статистики типа той, что полмиллиона молодых людей в возрасте до 30 лет «были избраны в органы государственной власти» или вроде той, что более 20 миллионов вступили в комсомол. Я встречал студентов университета типа одного черноволосого активиста, который держал собрание сочинений Ленина в качестве настольного чтения и следил за тем, чтобы русские студенты не слишком смешивались с иностранными, а в случае, когда ему казалось, что некие границы нарушаются, он вступал в действие и прерывал контакт.
Более того, один американский студент как-то раз вышел после встречи с комсомольской делегацией совершенно ошарашенным негибкостью молодых двадцатилетних активистов. «Эти молодые люди вселяют в меня ужас» - сказал один из американских студентов, после посещения недельного семинара с русскими. «Те, кто постарше, те знают кое-что о Сталине и как-то будут погибче в вопросах политики. Хоть немного. Но молодые совершенно несгибаемы.»
Возможно, что делается хорошая мина при плохой игре, как, например, в случае, когда «Правда» возвестила в середине 1974 года, что 20 000 молодых людей рвутся на строительство Байкало-амурской магистрали или на подъём Нечерноземья в летнее время, при этом добавив, что идеологическая работа среди молодёжи нуждается в улучшении. (Потом в частной беседе один комсомольский вожак сказал мне, что только несколько сотен из поехали на БАМ на самом деле, хотя из московского горкома комсомола записались изначально 3000 человек. )
Люди среднего возраста, часто даже не являющиеся горячими сторонниками партии, отмечают уменьшение идеалистических устремлений в среде молодёжи. Один знакомый журналист, мужчина под пятьдесят, внушительной внешности и курчавой головой в придачу к выдающемуся животу и очками на переносице, вспоминал, каким он сам был энтузиастом в свои молодые годы. «Я вступил в Комсомол во время войны» - сказал он, тяжело дыша. «Мы тогда все волновались. Это же было большое событие для нас – вступление в комсомол. Не то что для моего сына. Для него оно ничего не значит. Он уже школу заканчивал, когда я его спросил, не собирается ли он вступить в комсомол. А он ответил: «Нет, если я попытаюсь в этом году, то мне придётся просить, а в следующем они сами попросят. Подождём.»
«Только в десятом классе кто-то ему подсказал, что членство в комсомоле поможет поступить в университет и тогда он стал предпринимать какие-то шаги. Да просто пошёл в райком, подписал что-то, и ему выдали билет. Потом была какая-то церемония. Но для него это почти ничего не значило. Он просто был доволен, что это облегчит его поступление в университет. А в райкоме были довольны, что добавился член. На самом деле всем было всё равно. Сыну это было настолько безразлично, что он даже взносы забывал платить, какие-то 20 копеек в месяц. Моя тёща, она из старшего поколения, считала, что это неправильно. Поэтому каждый месяц садилась в автобус и ехала платить взносы за него. Когда он поступил в университет, ему сказали, что надо выполнять «социальную работу» для того, чтобы получать стипендию. Как он выразился: «Они сделали меня председателем группы обучения интернационализму». «Его!» «Когда я его спросил, что это означает, он ответил: «Ну, папа, кому какое до этого дело!»
Возможно это был крайний случай, но, как показывает значительное число неопубликованных социологических исследований, проанализированных западными учёными, показывает, что уровень идеологических убеждений в ответах молодёжи очень низок.
«Я не знаю никого, кто выступил бы в комсомол в силу идеологических побуждений», сказала одна очень симпатичная блондинка, бывшая ещё несколько лет назад комсомольским лидером на одном заводе. «В школе я была идеалисткой, но я изменилась. Некоторые из самых неприятных дней моей жизни связаны с комсомолом.» И она продолжила поливать обязательные комсомольские поручения и subbotniki, так называемую «добровольную» работу по субботам, на которую вынуждена была выходить. «Единственная комсомольская работа, которую молодёжь любила, была стройотряды, где можно было заработать хорошие деньги, да ещё агитбригады, когда мы сочиняли песни и ехали их исполнять в отдаленные части страны.
Другие молодые люди говорили, что рассматривают комсомол как лучшее, а часто и единственное, средство съездить за границу, в Польшу или Восточную Германию, а в редких случаях даже и в страны Запада. Некоторые рассказывали об энтузиазме сельхозработ по осени и о дружбе, рождавшейся в период таких кампаний, но без особого энтузиазма. Вернее, их настроение совсем не было похоже на энтузиазм ранних «строителей социализма».
Цинизм присутствует, да. Но бунта никакого нет. По мировым стандартам, советская молодежь ненормально апатична. Многие на Западе полагают, что на политические брожения и диссидентскую контркультуру России оказывают влияние рок-музыка, джинсы, длинные волосы и бороды. Для некоторой части молодёжи, особенно в консервативных провинциальных регионах, волосы до плеч на самом деле являются некоторым символом индивидуального протеста. Для детей элиты, подражание Западу часто означает отторжение родительской озабоченности карьерой детей и их политической ориентацией. Но в больших городах, особенно среди образованного среднего класса, импортированная с Запада поп-культура стала таким общим местом и настолько легко переносится истеблишментом, что давно уже потеряла любое политическое содержание и смысл.
«На Западе джинсы являются символом протеста – заметил Алекс Голдфарб, молодой еврей – интеллектуал и учёный из хорошей семьи, - но здесь они считаются знаком хорошей жизни. Если вы считаете, что существует какая-либо культура, направленная против родителей или властей и думаете, что джинсы являются её частью, то это совершенно не так. Для вас (американцев) всё это развивалось органично. Джинсы стали популярны на Западе среди молодёжи, настроенной против войны во Вьетнаме, против стиля жизни их родителей. Они являются символом бедности, причём бедности нарочитой, потому что американская молодёжь считает модным выглядеть бедным. Но здесь эволюция была совершенно другой. Джинсы и контркультура пришли извне. Для нас они не есть символы бедности, а есть признаки хорошей жизни, богатства. Вот почему на чёрном рынке это – самый дорогой товар. Возможно они новые стоят десять долларов в Америке, а хорошие шерстяные брюки стоят 25. Здесь же люди заплатят 75 или 80 рублей ($100-106) за джинсы, 200 рублей (($267) за джинсовый костюм и, может быть всего 15-20 рублей (($20-26) за брюки из куда более качественного материала. Джинсы здесь имеют «добавленную снобистскую стоимость».
Алекс остановился для того, чтобы я лучше усвоил мысль. Мы сидели у него на кухне, и пили очень горячий, очень крепкий русский чай, и ели кусочки твёрдого сыра. Он отхлебнул глоток и рассказал мне затем об удивительном столкновении, которое иллюстрирует, как мало политического значения имело поглощение западной культуры. Алекс – это молодой человек с полусонным взором и кустистой чёрной бородой, одетый в мятые джинсы, выглядящие так, словно в них спали сутки, что делает его похожим больше на сбежавшего из кампуса Беркли студента, нежели чем на бывшего учёного одного из самых престижных советских научно-исследовательских институтов. Он был активным диссидентом, евреем, на рубеже 20-30 летнего возраста, и вёл активную борьбу за эмиграцию в Израиль, для чего ему пришлось преодолеть много официальных препонов. (В конце концов ему разрешили выехать в 1975 году, уже после того, как я уехал из Москвы.) Но Алекс происходил из семьи видных учёных и его социальные связи отображали довольно крепкие связи.
Как рассказал Алекс, несколько месяцев до нашей встречи, на одной из вечеринок он встретил сына Владимира Семичастного, бывшего главы КГБ и очень высокопоставленного партийца с репутацией крайнего консерватора. «Я был в джинсах, и он (сын Семичастного) тоже был в джинсах.» - вспоминает Алекс. Когда молодые люди разговорились, они обнаружили, что у них обоих есть звукозапись Иисуса Христа Суперзвезды, в то время хит номер один на рынке. У сына Семичастного в петлице был комсомольский значок, и когда молодые люди заговорили о политике, их взгляды схлестнулись.
«Пока мы говорили о поп-культуре, мы разговаривали на одном языке» - сказал мне Алекс. – «Но как только речь зашла о политике, наши взгляды полностью разошлись.» Когда я завёл речь о защите Израиля и стал критиковать военную помощь арабам со стороны СССР, он буквально впал в истерику и сказал, что если бы мы встретились на Ближнем Востоке, он ни минуты не сомневался бы и пристрелил меня. Ну и я сказал, что тоже пристрелил бы его. То есть вот вам пример. У нас обоих были джинсы и диски рок-оперы про Иисуса суперзвезду и это ничего не значило, за исключением того, что оба мы происходили из семей элиты. Он был из политической, я – из научной. Он свои джинсы достал благодаря положению его отца. А я – потому что мой отец мог ездить за границу и привезти мне их. Но сами джинсы никакого отношения к политике не имели.»
Это наблюдение подтвердили другие молодые люди, говорившие не только о джинсах и рок-музыке, но и о своих знакомых, слушающих новости по западным радиостанциям или украдкой читающие запрещённые романы Александра Солженицына и другую подпольную литературу, но, тем не менее, ведущих правильную, консервативную, конформистскую публичную жизнь.
«Они ходят на работу прилично одетыми, действуют по правилам и ведут правильные речи.» - сказал один молодой редактор журнала правого направления. Другой молодой человек, комсомольский вожак одного академического института, но либерал в своих политических взглядах и большой поклонник западной рок-музыки признался в том, что в принципе он лоялен установленному порядку. Когда американский друг заметил ему, что не чувствует никакого протеста советской молодёжи против всеобщей воинской обязанности и не видит никакого стремления студентов объединяться для того, чтобы сильнее выражать своё мнение, как это делают их сверстники в Америке, этот молодой человек выпалил: «То, что мы врубаемся в музыку Джими Хендрикса (американский рок-гитарист и певец) совсем не означает, что мы не готовы сражаться за нашу Родину.