Фольклор детства. Часть третья.

[3apa3a]

Фольклор детства. Часть третья.

Я писал раньше про фольклор, под который мы росли и воспитывались.

В нашем воспитании много факторов водилось: семья, несомненно, была первым из них.

То что мы в семье видели, слышали и осязали выносилось на улицу.

Улица была вторым фактором, ну а третьим, конечно, была школа.

В школе номер один города Сортавала, несомненно самой престижной в нашем маленьком городе, несмотря на то, что такого слова никто в то время и не знал, я проучился все 10 лет.

Лёгкий сдвиг судьбы, определивший, вероятно, всю мою жизнь, был обязан только тому, что в школу меня брали с места прописки, то есть с улицы Спортивной дом пять, откуда  к началу школы я, соответственно, уже переехал.

Если бы меня брали учиться оттуда, куда я уже переехал, то я бы, несомненно, угодил в школу номер 89 или как-то так, отсчёт номеров школ шёл вдоль Октябрьскаой железной дороги, то есть в ту, которая находилась и поближе к моему дому на Совхозном шоссе 10 и  должна быть «моей» по плану и по всем советским положениям того времени: если твои родители работают на железной дороге и ты живёшь в зоне Октябрьской железной дороги, то и в школу ты должен ходить в железнодорожную.  

А в той восьмилетней школе может быть и не было бы учительницы английского языка, подобной Розе Васильевне Максимовой, которая возбудила во мне интерес к английскому, решивший в итоге всю мою судьбу и определивший вектор жизни.

Школы в городе Сортавала, кроме уже упомянутой железнодорожной восьмилетки, располагались и учитывались по номерам: первая, второй официально не было, но все знали, что это была школа-интернат, третья, четвёртая, ... пятой тоже по названию не было, но, вроде, считалось, что это есть вечерняя школа (рабочей молодёжи) и, наконец, уже когда мы были в старших или средних классах, на куличках города, так нам тогда, по крайней мере казалось, стали строить школу номер шесть.

Я очень хорошо помню экскурсию на новостройку шестой школы, куда нас повели во главе с классной руководительницей.  Поводили наш класс, может шестой, седьмой по стройке. Основное, каркас  здания, то есть все стены, крыша, уже было сделано, шли отделочные работы и нам показали чертежи. Кто-то из приятелй, может Серёжа Алексеев, сказал: «Очень похоже!» Строитель, который чертежи показывал, сказал, что-то в том духе, что если бы не было похоже, то грош цена была бы им, как строителям. Строить, надо, мол, по плану и чертежам.  Помню, он ещё спросил, хотели бы мы учиться в такой школе, на что мы единогласно ответили, что наша школа лучше. Были, так сказать, патриотами Финляндии.

С тех пор школа номер шесть как-то не занимала вообще никакого места в моей жизни. Даже когда ее постоили и люди стали в ней учиться. По сортавальским меркам это было так же далеко, как сейчас от меня далёк Монреаль (20 км). Учитывая пропорции и трафик, конечно.

Но мы все учились в первой, финской народной школе. Все без исключения не выражали и тени сомнения по поводу того, что школа по праву принадлежит нам. Сомнения такого рода не только живенько пресеклись бы (хотя и возникнуть им неоткуда было), но и  грозили выразившему их и его семье немалыми неприятностями, которые аукались бы всю жизнь. Поэтому сомнения не только что не возникали, не только что душились в зародыше, а просто не мыслились.

Но я ведь не об этом. Счастливые, сами того не осознавая в силу того, что возможности для сравнения были изъяты изначально, мы учились в этой первой школе и у нас был, рос и развивался свой фольклор. То есть своя народная культура, если перевести это слово на русский.

Итак, что же было у нас в школе из того, что отложилось у меня в памяти.

Коридоры. Коридоры в первую очередь.

Коридоры на переменах.

И масса девочек, двигающихся и поющих то, что мне всегда казалось, да и сейчас кажется. абсурдным речитативом:

Ай чки-огуречечки, чашки-ложки-поварешки-переверточки.

Пропев это хором, девочки (конечно, никто из парней никогда не принимал в этом участия), переворачивались вокруг себя самих и дружным строем шли обратно по финским керамическим плиткам.

Наверное, были и другие игры и другие припевки. Я просто многое забыл.

В школе всё было прилично, достойно, под присмотром учителей, завуча и директора.

Дома, на улице, был другой фольклор, другая жизнь, другие ценности.

В посёлке, где я жил с шести лет, многие молодые парни сидели на зонах. Слова «зона» и «лагерь» мы почему-то знали с младых ногтей.

Исключения были тоже. Немногочисленные. У двоих мам-одиночек выросли вполне приличные сыновья, оба были старше меня и обоих уже нет в живых. Это были Вовка Калинников и Женька Макаров. Приличные в каком смысле? Да просто в том, что не сидели и даже не были судимы. Вова Калинников, закончивший вначале ж/д техникум в Петрозаводске, а потом заочно ЛИИЖТ, даже вырос до зам начальника сортавальского локомотивного депо и умер в начале 2000х от рака горла. Женька Макаров, никогда ни на что не выучившийся, бросивший школу после восьмого класса, отслужил в армии, работал на мебельной фабрике, потом утонул по пьяни тоже году в 2003 в Ладоге в возрасте лет 50 или чуть больше.

Я никогда не подсчитывал, но всегда казалось, что тех, кто сядет (потому что, когда мне было 6-10 лет, они только к посадке готовились) было больше, чем тех, кто в тюрьму не угодит.

Конечно, мы тянулись за теми, кто пропадёт и загубит жизнь по зонам и лагерям, хотя даже этого и не знали и над этим не задумывались.

Но вначале были считалки. Мы играли в прятки, а для того, чтобы в них поиграть, надо было «рассчитаться».

Как мы считались? Как сейчас помню:

Катилася торба

С великого горба

В этой торбе

Хлеб, соль, вода, пшеница

Кто с кем желает поделиться?

Говори поскорей

Не задерживай

Добрых и честных

Людей.

Ну или можно было эту считалку разбить на строчки по-другому, в зависимости от числа считаемых, чем я это сделал. Это, в конце концов, неважно совсем.

Были и другие:

На златом крыльце сидели:

Царь, царевич, сапожник, портной

Кто ты будешь такой?

Опять же с повторением мысли  о том, что говорить нужно споро и добрых и честных людей не томить.

Были и очень короткие считалки типа:

Кышел, мышел, вышел!

Эти речитативы и считалки были невинными, мы росли, слушали песни старшего поколения, у которых уже в организме «играл гормон» и они напевали, под шестиструнную гитару например, такое, очень «западное» как нам всем тогда казалось.

В один английский порт

Ворвался словно чёрт

Французский океанский теплоход

И на берег сошли, почти богатыри

Четырнадцать французских моряков.

Припев:

У них походочка, что в море лодочка

Идут качаются, как по волнам.

Понятно, что моряки в песне дальше пошли по барам, хотя мы и не представляли, что это такое, но о ресторанах уже представление имели и могли понять, чем там занимаются.

Тут дальше в моей памяти, за которую я ручаюсь, возникают совершенно несовместимые с реальностью строчки, потому что в них говорилось:

И вот один француз

По имени Бутуз

Хотел красотку Мери запороть.

Я ручаюсь за точное донесение до вас  того, что пелось под гитару более 50 лет назад.

Именно это хотел сделать с красоткой Мери француз Бутуз, но история не уточняет, где именно.

Вряд ли это было возможно сделать в том же месте, где далее развернутся трагические действия, то есть в том же самом баре, то есть изначально в песне, наверное было нечто вроде «хотел закадрить» но, я помню хорошо, что хотел он именно «запороть» и мы все знали, что за этим стоит. Никто на эти мелочи и нестыковки не обращал тогда  внимания

Дальше я не менее отчётливо помню что

...но мистер Краузер

схватил свой маузер

И на пол грохнулся

Француз Бутуз.

Больше я не помню ровным счётом ничего. Такая замечательная вещь, как Интернет  даёт массу вариантов этой песни. Вот один из них.  

Сами того не сознавая, вслед за услышанной от старших песен, мы запоминали «эротику» тех времён ещё даже и не подозревая, что такое слово есть.

В одной песне говорилось про дочку, которая пришла домой к маме.

И жалуется.

«Мама, мне холодно.»

Заботливая мама отвечает:

«Ложись на печку, доченька.»

Дочка выпаливает:

«Мама, мне жарко!»

И тут начинается перепалка вперемежку с обвинениями:

«Ах ты,  сука, ах ты блядь!

Ты кому дала ебать?»

Дочка сопротивляется и с достоинством возражает:

«Не твоё, мамаша, дело

Не твоя пизда терпела

Не твой чёрный чемодан

Кому хочу, тому и дам!»

Все остальные перипетии дочки-материных отношений покрыты мраком и забвением.

Потом неумолимо наступила эра подростковости.

Мы ходили купаться на «первую скалку», где иногда размещались на лужайке серьёзные парни (все просто знали, что они серьёзные, это не подлежало обсуждению, у них были ножи, поджиги и шлейф приводов в милицию, типа Лобановых или там Евсеевых).

Эти подростки порой приносили с собой тюбики с краской для волос и красили свои шевелюры в рыжий цвет  с помощью воды из озера Хюмпелянярви. А потом пели песни под ту же неизменную шестиструнку.

Помню как сейчас:

Ах зачем ты стерва

Бровь свою подбрила

И зачем надела

Синий свой берет

И куда ты, сука

Лыжи навострила

От меня не скроешь ты

В наш клуб второй билет!

Потом я тоже самое, спустя много лет, услышал у Высоцкого, который перепевал всё это на своём раннем этапе творчества. А может и он это сочинил. Не знаю.

Ещё они пели песенку с эффектом «обманной рифмы»

У атамана Козалупа

Была огромная ... сноровка

дальше я ничего не помнил кроме

... и трёхлинейная винтовка.

Сейчас весь текст этой песенки можно обрести, конечно же, в сети по ключевым словам.

Из той же серии была запомнившаяся песня про то как

Кровать двуспальная

Скрипела и пружинилась

И тело Нелечки (можно было подставить любое имя)

Всю ночь я ощущал.

Кроме песен, фольклор жил и в повседневном общении, в мирных и не очень стычках и играх в доминирование. Старший или более сильный мог сорвать с головы младшего и «задроченного» шапку и спросить: «Поп или мужик?»

Ответ «задроченному» был известен и выбирать ему предстояло, собственно, из двух только вариантов.

Если он отвечал: «Мужик!», то взявший шапку наклонялся и бросал её между ногами со словами: «Через жопу – вжик!».

Если «поп», то ответом было: « На землю хлоп, ногою топ!»

Шапка топталась и, конечно, все предпочитали пробежаться за невредимой шапкой несколько метров...

Волнами фольклор дворов питался фильмами.

Фурор произвёла картина «Человек-амфибия». Мы заучивали наизусть:

Нам бы нам бы нам бы всем на дно

Там бы там бы там бы пить вино

Там под океаном

Трезвым или пьяным

Не видно всё равно!

Или:

Дьявола морского ихтиандром звать

Он умеет плавать, глубоко нырять

А дурак Зурита

На своём корыте

Решил его поймать (догнать)

И помню ещё, это должна была петь девчонка:

Да, я всегда была

Пепита дьявола

А дьяволы не любят унывать.

Конечно, песни из «Кавказской пленницы» выучивались тоже наизусть, кочевали из тетради в тетрадь.

Где-то на белом свете

Там где всегда мороз

Трутся спиной медведи

О земную ось...

Знали мы и все слова про то, как если бы

Я был султан

Я б имел трёх жён

И тройной красотой

Был бы окружён.

Я  рос в тени старшей сестры, очень целомудренной, не позволявшей себе ничего лишнего, и более либеральной тёти Тамары, сестры матери, по возрасту равной моей сестре.

Я хорошо помню, что уже в возрасте лет за 10, может в 11, а может, кто знает и 13, я спросил именно у Томы, не у мамы, не у сестры, нужно ли на самом деле «ебаться», чтобы получились дети. Мне казалось это совершенно отвратительным и каким-то скольским и негигиеничным мероприятием. Тётка сказала, что, конечно, нужно, отчего я немного приуныл, но ненадолго. Как-то это новое знание забылось всё сразу лет до 16, когда природа взяла с воё и пришло время «ухаживать» за девушками и ходить на танцы.      

Как-то раз у той же тёти Томы я заглянул в записную книжку, куда заносилось самое сокровенное типа слов песен, в ходу тогда были просьбы: «Дай списать слова!»

Как сейчас помню, тым были такие загадки:

Может ли хуй быть ударником коммунистического труда?

Ответ был написан тут же рядом. Категорический и отрицательный.

Не может. Потому что не способен стоять (имелось в виду у станка) восемь часов подряд и плюёт на своё рабочее место.

Про «плюёт» было истолковано несколько превратно, так как ночные поллюции ещё не начались, ну, я думал, что имелось в виду, что член мочится прямо у станка. Это укл

Дальше было что-то типа цитат из армянского радио:

Будет ли в Армении коммунизм?

Нет, потому что Хрущёв сказал, что коммунизм не за горами, а Армения за ними.  

Ещё в той записной книжке были стихи про Гагры и про женщину-машину.

Про Гагры помню только следующее:

Мчатся к морю электички

Просто благодать

Едут сдобные москвички в Гагры отдыхать  

Там лимоны-апельсины

Терпкое вино

Там усатые грузины

Ждут их давным-давно

Дальше я всё позабыл, кроме двух строчек

... Сразу чувствуешь мужчину, колкость его усов,
И могучая пружина рвётся из трусов...

А про женщину-машину помню отрывочно только что-то такое:

Как хорошую машину...

...к ней я подойду

Не течёт ли карбюратор

Должен быть сухим

Не пробит ли радиатор

Кем-нибудь другим...

Конечно, опять же, всё сейчас в Интернете есть, но я плыву не по нему, а по волнам своей памяти.

У сестры если что подобное из стишков-песенок было, то никогда не валялось в открытом доступе, а я думаю, что и не было никогда.

Отдельно следует сказать о том, как народ переделывал популярные и не вполне популярные номера. Больше всего, конечно, доставалось официозным, лившимся из каждого утюга, песням. Иногда это были устоявшиеся, известные всем строчки.

Скажем, песня, из котоой я помню только две или четыре, смотря как разбить начальные строки:

Смело мы в бой пойдём

За власть Советов

И как один умрём

В борьбе за это!

Ну видно, что кретинская песня и искренне могли её петь только бараны, которых ведут на бойню. Поэтому народ подставлял свои, куда как более гениальные слова:

Смело мы в бой пойдём

За суп с картошкой

И повара убьём

Столовой ложкой!

В такого рода переделках первая или иногда и вторая строка тоже сохранялись неизменными. а потом шло народное творчество. Причём иногда оно было одномоментным, умершим в следующие пять минут после рождения и нигде никогда не звучавшее, кроме как у меня в блоге. Потому что осталось вот почему – то в моей памяти и торчит лет 50!

Вовка Калинников пел под гитару вместо одной псевдо-патриотической хуйни, слова которой я вынужден привести, чтобы было ясно, каким гавном публику кормили стихплёты, кстаи все, как на подбор евреи матусовские, лебедевы с кумачами и иже с ними:

Дан приказ – ему на запад

Ей – в другую сторону

Уходили комсомольцы

На гражданскую войну.

Так вот, Вовка, перебирая струны, вдруг залудил, оставив неизменными две первых строчки:

А не хочете ль вы ху-у-у-я? (надо же было растянуть под длинное слово «комсомольцы»)

Никуда я не пойду!

И я на сто процентов помню, что он пел именно «не хочете ль» вместо правильного «не хотите ли»...

Помню ещё совершенно невинную про шар голубой, который вертится над головой и по этому поводу кавалер хочет украсть барышню, что было переделано на:

Крутится-вертится шар голубой

Крутится-вертится дворник с метлой

Крутится – вертится хочет узнать

Чья это лошадь успела насрать.

Наверняка были и другие переделки, жившие в ту эпоху и читающие сейчас меня легко вспомнят свои, но я, желая быть честным перед собой и своей памятью, пишу только о том, что помню и как я это помню, в каких словах, а потом только, написав, посмотрю в Интернет, да и то не всегда.