![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
9/6/15
М. Веллер― Ты можешь человеку прочитать длинную лекцию о зимней войне, Советский Союз, Финляндия 39-40 год, но то, что он в детстве и юности усвоил, он будет повторять. Финские фашисты угрожали городу Ленина. Говоришь, ты что, идиот. Вообще ты вообще институт кончил, ты же разумный человек. Ты почитай цифры, посмотри карту. Ни хрена. Финляндия угрожала Ленинграду. Так что ум здесь ни при чем. Потому что когда человек становится частью толпы, интеллект исчезает. В действие вступают другие законы. Вот у нас на уровне социума, народной толпы другие законы, по отдельности почти все умные, порядочные, трудолюбивые. И истинные патриоты в хорошем смысле слова. Собираешь вместе и подай им царя хоть сдохни.
http://echo.msk.ru/programs/personalno/1556964-echo/10
We have no new information at present but we will keep you posted of future developments.
Пока у нас нет новых сведений, но мы будем держать вас в курсе развития событий.
to keep someone posted означает «держать кого-либо в курсе событий».
Выражение позаимствовано из бухгалтерского учёта, что вообще-то встречается не очень часто.
Когда – то глагол to post означал «переносить в конце дня в большую учётную книгу информацию, исходящую из разных источников.»
В наши дни это техническое значение утратилось.
Глагол to post значит также «вывешивать объявления». В Америке можно встретить такой запрет: Post no Bills, что, конечно, не означает, что по почте нельзя отправлять счетов, а значит, что на стене (на стенде, столбе, дереве и т.д.), где висит такое объявление, нельзя вывешивать других объявлений.
Очень симпатичная надпись подсмотрена на стенке в Миннеаполисе: Вполне официальное объявление в рамке гласило:
Bill Posters Will Be Prosecuted
и кто-то с чувством юмора приписал внизу аэрографом:
Bill Posters is innocent!
Именно в таком виде глагол стал тем самым household name о котором я писал выше: маленькие листочки, часто разного цвета, но по большей части жёлтые, которые наклеиваются повсюду как напоминания, называются Post-It Notes.
Вместо to keep someone posted можно сказать в менее идиоматичной манере to keep someone informed
11
He has a nodding acquaintance with environmental issues, but he`s no expert
Он имеет некоторые познания в проблемах окружающей среды, но явно не знаток.
to nod означает «кивнуть» - не обязательно добавлять «головой». Личность, которую едва знают, то есть удостаивают кивком, зовётся a nodding acquaintance, то есть слегка, отдалённо знакомая.
В широком смысле выражение to have a a nodding acquaintance with (of) something значит «иметь отдалённые познания о чём-либо, понемногу обо всём, как говорится.
В английской народной культуре Noddy – тот, кто согласно кивает, персонаж книг знаменитой английской писательницы Энид Мэри Блайтон (Enid Blyton).
Я подозреваю, что по-английски её имя произносится Инид, ровно как Эдита (Edith) произносится Идит, но вы же знаете, как у нас на русском транслитерируются имена и топонимы, у нас есть Техас, Гавана и Мехико....
Если noddy использовать в качестве прилагательного, то это будет означать нечто неловкое, простое (как валенок), смешное и т.д. Например, во время первой войны в Персидском заливе противостоящих давно покойному Саддаму Хуссейну солдат НАТО вынуждали тренироваться в костюмах бактериологической защиты, которые пресса тут же окрестила noddy suits (костюмы дураков), потому что передвигаться в них было затруднительно.
12
- You can either pay the fine straight away or let the court decide»
- Better the devil you know».
«У вас есть выбор: заплатить штраф или предоставить решение суду».
«Из двух зол беру меньшее».
Идиома – пословица, призывающая довольствоваться меньшим (в английском варианте чёртом, которого знаешь лично), чем рисковать.
На самом деле выражение является эллипсом Better the devil you know that the one you don`t, которое можно приблизить также к выражению «из двух зол нужно выбирать меньшее» или можно приспособить про синицу в руках, которая лучше журавля в небе. Наверное и другие варианты найдутся.
Tags:
Конечно, я не собираюсь выступать с обвинительной речью против так называемой детективной словесности. Я с детства люблю и Уилки Коллинза, и Конан Дойла, и готов без конца перечитывать шедевры Эдгара По.
Но теперь, как мне кажется, в литературе этого законного жанра, там, на Западе, появились такие особенности, мимо которых невозможно пройти.
И первая особенность - баснословно широкий, поистине океанский размах этого, в сущности, очень узкого жанра. Почему многие сочли эту тему единственно любимой и желанной? Почему после того, как они прочитали, например, "Убийство на улице Прэд", им понадобилось сейчас же, без передышки, прочесть и "Убийство на Пикадили", и "Убийство в Кром-Хаусе", и "Убийство на площадке для гольфа", а потом "Шампанское убийство", и "Убийство в Месопотамии", и "Убийство в музее восковых фигур"?
Тут массовый психоз, эпидемия, которую не только не лечат, но ежедневно, ежечасно разжигают криками тысячеголосых реклам, кинокартин, и бедная жертва этих отлично организованных методов доходит до такой ошалелости, что в конце концов у нее пропадает способность питать свой отравленный мозг какой-нибудь духовной пищей.
Скучными и пресными кажутся ей книги, где нет виртуозных убийц, которых тут же победоносно выслеживали бы мудрейшие, светозарные, всевидящие, безупречно благородные и в то же время непременно чудаковатые сыщики.
Вот этот-то разлив уголовной словесности показался мне одной из наиболее типических черт.
Вторая столь же грозная, роковая черта всей этой кровавой словесности заключается, я думаю, в том, что она куда больше интересуется техникой истребления людей, чем теми, кого ей приходится истреблять. Если, например, писателю Бернарду Кейпсу посчастливилось выдумать еще никем не обыгранный метод убийства - при помощи простых почтовых марок, этот метод так увлекает его, что ему и в голову не приходит внушить своим читателям хоть малейшее чувство симпатии к тому, кто пострадал от изобретенного им преступления. Дело заключается в том, что некто смазал ужаснейшим ядом изнанку почтовых марок и подсунул их четырнадцатилетнему мальчику. Тот, желая их наклеить на письма, стал по-детски лизать их одну за другой и тотчас же грохнулся, как подкошенный, на пол. Мальчик умирает у нас на глазах, а нам его нисколько не жалко, потому что мы не успели полюбить его, привязаться к нему или хотя бы познакомиться с ним. Вообще этот жанр исключает какой бы то ни было подлинный интерес к человеку.
Правда, у иных представителей этого жанра все же заметно стремление дать обрисовку характера каждого своего персонажа. Но к этому необходимо прибавить, что, когда, например, "королева" этого кровавого жанра - Агата Кристи характеризует в начале романа изображаемых ею людей, опытный читатель заранее знает, что не следует верить ни одному ее слову, ибо те, кого в первой главе она изображает чуть не ангелами, на последних страницах непременно окажутся - по крайней мере один или два из них - отпетыми мерзавцами. В том и состоит ее игра: внушить вам подозрение ко всем, насторожить против каждого.
В ее знаменитом романе "Хикори Дикори Док" выведен самый обыкновенный пансион для студентов. И все они, когда поднимается занавес, кажутся прямодушными, милыми. Но вот в доме происходит убийство. Кто убил, конечно, неизвестно. И начинается наш добровольный читательский сыск. Мы снова и снова перебираем всех мирных обитателей дома. Может быть, убийца - вон тот? А может быть, вот этот? Мы уже не верим в их чистосердечные молодые улыбки, в их горячие порывы и слова. Мы подозреваем в притворстве и лицемерии каждого, мы каждого считаем потенциальным убийцей.
Здесь третья роковая особенность этой массовой литературной продукции: она не позволяет читателю быть простосердечным, доверчивым.
Не очевидно ли, что подобные массовые литературные опусы могут зарождаться лишь в социальной среде, где царит такое же неверие в людей, в бескорыстие их побуждений и чувств? Подозрительность, страх, неуверенность в завтрашнем дне, ненависть "косматая: как зверь", неверие в искренность, в доброту человеческую - все это отразилось, как в зеркале, в этих изящно оформленных, с виду таких безобидных, развлекательных книжках.
Характерно, что отъявленный их враг и гонитель, американский критик Эдмунд Уилсон, увидел в них то же, что происходит и в жизни наиболее знакомой ему части человечества: "Всякого подозревают по очереди, каждая улица кишит соглядатаями, и ты не знаешь, кому они служат. Всякий кажется виновным в преступлении, и нет ни одного человека, который чувствовал бы себя в безопасности". В этих строках американского критика слышатся тоска и сердечная боль. А, казалось бы, его соотечественникам не так уж и трудно избавиться от этой боли и от этой тоски. Нужно только понять до конца все безумие той мрачной и злой подозрительности, той мании преследования, того патологического недоверия к жизни, которые, как мы только что видели, так рельефно сказались даже в их развлекательном чтиве.
Кровавая словесность, о которой я сейчас говорил, заинтересовала меня, как вы видите, не сама по себе, а как один из очень многих симптомов слишком затянувшейся скверной болезни. Болезнь эта, к счастью, излечима. Духовное здоровье великих народов превозмогло и не такие болезни, но не нужно скрывать от себя, что эта болезнь ужасно запущена. Причем мы не должны забывать, что особенно большая ответственность ложится на нас, на писателей.
Взято отсюда http://www.chukfamily.ru/Kornei/Critica/critica_new.php?id=121
Конечно, наверняка Чуковский так не думал на самом деле, просто без всех этих выкрутасов и плевков в "Западный образ жизни" статья вряд ли увидела бы когда-либо свет.
Но теперь, как мне кажется, в литературе этого законного жанра, там, на Западе, появились такие особенности, мимо которых невозможно пройти.
И первая особенность - баснословно широкий, поистине океанский размах этого, в сущности, очень узкого жанра. Почему многие сочли эту тему единственно любимой и желанной? Почему после того, как они прочитали, например, "Убийство на улице Прэд", им понадобилось сейчас же, без передышки, прочесть и "Убийство на Пикадили", и "Убийство в Кром-Хаусе", и "Убийство на площадке для гольфа", а потом "Шампанское убийство", и "Убийство в Месопотамии", и "Убийство в музее восковых фигур"?
Тут массовый психоз, эпидемия, которую не только не лечат, но ежедневно, ежечасно разжигают криками тысячеголосых реклам, кинокартин, и бедная жертва этих отлично организованных методов доходит до такой ошалелости, что в конце концов у нее пропадает способность питать свой отравленный мозг какой-нибудь духовной пищей.
Скучными и пресными кажутся ей книги, где нет виртуозных убийц, которых тут же победоносно выслеживали бы мудрейшие, светозарные, всевидящие, безупречно благородные и в то же время непременно чудаковатые сыщики.
Вот этот-то разлив уголовной словесности показался мне одной из наиболее типических черт.
Вторая столь же грозная, роковая черта всей этой кровавой словесности заключается, я думаю, в том, что она куда больше интересуется техникой истребления людей, чем теми, кого ей приходится истреблять. Если, например, писателю Бернарду Кейпсу посчастливилось выдумать еще никем не обыгранный метод убийства - при помощи простых почтовых марок, этот метод так увлекает его, что ему и в голову не приходит внушить своим читателям хоть малейшее чувство симпатии к тому, кто пострадал от изобретенного им преступления. Дело заключается в том, что некто смазал ужаснейшим ядом изнанку почтовых марок и подсунул их четырнадцатилетнему мальчику. Тот, желая их наклеить на письма, стал по-детски лизать их одну за другой и тотчас же грохнулся, как подкошенный, на пол. Мальчик умирает у нас на глазах, а нам его нисколько не жалко, потому что мы не успели полюбить его, привязаться к нему или хотя бы познакомиться с ним. Вообще этот жанр исключает какой бы то ни было подлинный интерес к человеку.
Правда, у иных представителей этого жанра все же заметно стремление дать обрисовку характера каждого своего персонажа. Но к этому необходимо прибавить, что, когда, например, "королева" этого кровавого жанра - Агата Кристи характеризует в начале романа изображаемых ею людей, опытный читатель заранее знает, что не следует верить ни одному ее слову, ибо те, кого в первой главе она изображает чуть не ангелами, на последних страницах непременно окажутся - по крайней мере один или два из них - отпетыми мерзавцами. В том и состоит ее игра: внушить вам подозрение ко всем, насторожить против каждого.
В ее знаменитом романе "Хикори Дикори Док" выведен самый обыкновенный пансион для студентов. И все они, когда поднимается занавес, кажутся прямодушными, милыми. Но вот в доме происходит убийство. Кто убил, конечно, неизвестно. И начинается наш добровольный читательский сыск. Мы снова и снова перебираем всех мирных обитателей дома. Может быть, убийца - вон тот? А может быть, вот этот? Мы уже не верим в их чистосердечные молодые улыбки, в их горячие порывы и слова. Мы подозреваем в притворстве и лицемерии каждого, мы каждого считаем потенциальным убийцей.
Здесь третья роковая особенность этой массовой литературной продукции: она не позволяет читателю быть простосердечным, доверчивым.
Не очевидно ли, что подобные массовые литературные опусы могут зарождаться лишь в социальной среде, где царит такое же неверие в людей, в бескорыстие их побуждений и чувств? Подозрительность, страх, неуверенность в завтрашнем дне, ненависть "косматая: как зверь", неверие в искренность, в доброту человеческую - все это отразилось, как в зеркале, в этих изящно оформленных, с виду таких безобидных, развлекательных книжках.
Характерно, что отъявленный их враг и гонитель, американский критик Эдмунд Уилсон, увидел в них то же, что происходит и в жизни наиболее знакомой ему части человечества: "Всякого подозревают по очереди, каждая улица кишит соглядатаями, и ты не знаешь, кому они служат. Всякий кажется виновным в преступлении, и нет ни одного человека, который чувствовал бы себя в безопасности". В этих строках американского критика слышатся тоска и сердечная боль. А, казалось бы, его соотечественникам не так уж и трудно избавиться от этой боли и от этой тоски. Нужно только понять до конца все безумие той мрачной и злой подозрительности, той мании преследования, того патологического недоверия к жизни, которые, как мы только что видели, так рельефно сказались даже в их развлекательном чтиве.
Кровавая словесность, о которой я сейчас говорил, заинтересовала меня, как вы видите, не сама по себе, а как один из очень многих симптомов слишком затянувшейся скверной болезни. Болезнь эта, к счастью, излечима. Духовное здоровье великих народов превозмогло и не такие болезни, но не нужно скрывать от себя, что эта болезнь ужасно запущена. Причем мы не должны забывать, что особенно большая ответственность ложится на нас, на писателей.
Взято отсюда http://www.chukfamily.ru/Kornei/Critica/critica_new.php?id=121
Конечно, наверняка Чуковский так не думал на самом деле, просто без всех этих выкрутасов и плевков в "Западный образ жизни" статья вряд ли увидела бы когда-либо свет.